Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

пикассуха
  • salatau

ИСТИНА? ВОЗМОЖНА ТОЛЬКО В ПРЕДПОСЛЕДНЕЙ ИНСТАНЦИИ!

В текущем сообщении выставлен параграф 0.6 вводной главы книги:

Ушаков Е.В.
Введение в философию и методологию науки.
Учебник.
М.: Изд-во "Экзамен". 2005


(со сверкой по исправленному и дополненному 2-ому изданию 2008 г.).

Подчеркиваю: автор - не я, а некто Е.В.Ушаков. Хто такой - не знаю: не написано.

Учебник написан в помощь аспирантам, готовящимся к сдаче кандидатского экзамена по истории и философии науки. Да, теперь экзамен называется так, а не по марксистско-ленинской философии, как некоторые до сих пор щытают. Сноски и примечания удалены, чтобы не перегружать пост.

Речь в параграфе вроде бы идёт о научном знании. Но общие положения, касающиеся проблемы истины, то есть обоснования знания, относятся и к вненаучному, и ненаучному, да вообще к любому возможному знанию (не путать с верой: вера в обосновании не нуждается).

Таким образом, это своего рода краткий обзор позиций современной философии по проблеме истины. В помощь ее оголтелым ревнителям. Именно к профессиональной философии, а не самозваным безграмотным доброхотам, относится профессиональная компетенция определять пути обоснования истины. Рекомендую внимательно ознакомиться с изложением и никогда не пороть разнузданную отсебятину по любому вопросу, чем мы очень любим заниматься, особенно в соцсетях.



0.6. ПРОБЛЕМА ИСТИНЫ


Научное знание в ходе научных исследований проходит специальную проверку на истинность. Истинностная характеристика какого-либо предложения — это его свойство быть истинным или ложным. Истинная научная теория должна содержать только истинные предложения. Все это кажется интуитивно ясным и вполне правильным.

Однако при попытке выяснить, что же такое истина сама по себе, и по каким признакам мы устанавливаем истинностные характеристики, мы сталкиваемся с серьезными трудностями. Проблема осложняется тем, что научные представления постоянно меняются в ходе истории. То, что еще вчера считалось самоочевидной истиной, сегодня может быть отброшено как ложное; где же тогда гарантии, что сегодняшние истинные представления не будут отброшены завтра? Читать и комментировать далее...




Ну а СЮДЫ, особенно недовольным совецкой властю и прочим нихарошым людям, можно и не заглядувать.

А СЮДЫ тем более.
promo ucmopuockon december 26, 2017 09:36 13
Buy for 20 tokens
За развязность и цинизм удалены и забокированы публикации и комментарии отдельных участников. Ещё замечу - удалю и заблокирую всех хамов и нахалов, нытиков и маловеров, а также всех, кто сеет по миру тупое зло. Кстати, владение сообществом уступлю за символическую цену. Предложения…

Игорь Волгин о Георгии Гачеве

Оригинал взят у skurlatov в Игорь Волгин о Георгии Гачеве
1 мая 2017 года исполнилось бы Георгию Дмитриевичу Гачеву 88 лет, а достоевсковеду и поэту Игорю Леонидовичу Волгину 6 марта исполнилось 75 лет. Разница в 13 лет не мешала дружескому общению двух интеллектуалов, к тому же обеих воспитывали образованные еврейские матери. И семьями они дружили. Мне тоже довелось довольно доверительно общаться с Георгием Гачевым, который с 1964 года активно участвовал в деятельности нашего Университета Молодого Марксиста, где я был ректором.  Мысли Георгия Дмитриевича резонировали с моими и стимулировали их и до сих пор стимулируют, потому считаю его не только собеседником, но учителем-наставником. Его супруга Светлана Григорьевна Семенова (23 августа 1941 - 9 декабря 2014) вообще близка мне идейно, ибо увлеклась эсхатологическими устремлениями пророка Правой Веры Николая Фёдоровича Фёдорова (я в 1962 году, поступив в аспирантуру Института философии АН СССР, стал первым читателем никем ни разу не востребованного тома текстов Н.Ф. Фёдорова "Философии общего дела"), а дочь Анастасия Гачева вообще ныне классик достоевсковедения и неофёдорианства, хотя я с ней спорю по поводу апокатастатиса. Итак, два соседа по Переделкино - Георгий Гачев и Игорь Волгин:


В юбилейной подборке Игоря Волгина "На изломе жизни..." (Знамя, Москва, 2017, № 2, стр. 3-8) включено стихотворение Памяти Георгия Гачева:

В жизни книжной и облыжной,
унижающей стократ,
разве что погоде лыжной
вроде Пушкина я рад.

Утром выгляну в оконце
сквозь узоры зимних роз —
так и есть: мороз и солнце.
Пишем: солнце и мороз.

И приход свой обозначив,
как у нас заведено,
весь живой Георгий Гачев
постучит в моё окно.

И по утренней пороше,
там, где лесополоса,
мы уйдём с тобою, Гоша,
в эти самые леса.Collapse )

Смысл творения неведом!
И отнюдь не по прямой
мы с покойником-соседом
возвращаемся домой.

Там огонь затеплят рано,
и под пение харит
там покойница Светлана
нам картошечку сварит.

Общий Сократ: вечер памяти Георгия Гачева и Светланы Семеновой:

23 марта 2017 года в 18.00 в день памяти российского ученого, филолога, культуролога Георгия Гачева Институт мировой литературы имени А. М. Горького РАН проводит мемориальный вечер «Общий Сократ. Георгий Гачев и Светлана Семенова», посвященный уникальному семейному и творческому союзу двух культурных деятелей России XX–XXI веков.

«Общий Сократ» – так называл Георгий Гачев свои разговоры с женой, в которых зарождались и росли многие его идеи. Создатель экзистенциальной культурологии, ученый с мировым именем, автор пятидесяти книг, среди которых – классические труды об ускоренном развитии литературы, истории и теории образа, не имеющая аналогов серия «Национальные образы мира», представляющая его интеллектуальные путешествия по России, Европе, Азии и Кавказу, любил повторять: «Когда я женился на молодой филологине, думал себе получить СЕКРЕТАРЯ, а получил СОКРАТА». Светлана Семенова, которой в начале их семейного союза было двадцать пять лет и которую Гачев, по ее собственному признанию, научил «воле к творчеству», в 1970–1980-е годы выросла в масштабного мыслителя и крупного ученого, вернувшего в отечественную культуру наследие Н.Ф. Федорова, блестящего исследователя русской философии и литературы в их созвучиях и взаимовлияниях. Ее книги Георгий Гачев называл явлением Женского Логоса, «сердечной мысли», соединяющей интеллектуальное и эмоциональное, примиряющей ум и сердце.

В рамках мемориального вечера пройдет презентация последней книги Георгия Гачева, завершающей его серию «Национальные образы мира»: «Образы Божества в культуре. Национальные варианты» (М., 2016), и книги Светланы Семеновой «Русская литература XX–XXI веков. От поэтики к миропониманию» (М., 2016), выпущенных издательством «Академический проект».

Выступят известные российские ученые и деятели культуры, друзья этой творческой пары: член-корр. РАН Наталья Корниенко, Игорь Волгин, Юрий Кублановский, Олеся Николаева, Андрей Золотов, Борис Тарасов, Михаил Маслин, Владимир Варава, прот. Владимир Вигилянский, слово которого на отпевании Георгия Гачева завершает его книгу о национальных вариантах религиозного чувства. Список выступающих открыт.

В исполнении солиста Большого театра Федора Тарасова прозвучат романсы на стихи Державина и Пушкина, написанные Георгием Гачевым. Главный редактор студии «Фишка-фильм» Александр Радов представит DVD-сборник «Влюбленные философы», в который вошел и документальный фильм «Семейная комедия. Георгий Гачев и Светлана Семенова». Этот фильм представит на вечере автор сценария Александрина Вигилянская.

/МОЙ КОММЕНТАРИЙ: Мир воистину тесен, одни и те же фигуры кружатся вокруг, тот же Александр Радов (он же "Саша Вельш", сын известного в свое время публициста Георгия Радова) ранее в 1964-1965 гг. общался в нашем Университете Молодого Марксиста с ведущими советскими мыслителями, в том числе с Георгием Гачевым, затеял в 1965 году шум по поводу моего "Устава нрава", в результате меня исключили и изгнали, а Университет Молодого Марксиста прикрыли, затем он сделал неплохую карьеру, издал в Политиздате книгу "Порядок и порядочность" (1988), ныне успешный кинопродюсер. Что касается Вигилянских, то протоиерей Владимир в октябре освящал кабинет писателя-депутата от КПРФ Сергея Шаргунова в ГосДуме РФ, после чего кабинет через несколько дней залило фекалиями из лопнувшей трубы. Пути Господни неисповедимы, а пути человеческие иногда ведомы/Collapse )

На следующий день после гибели этого одного из моих наставников и собеседников я написал текст Ушел Георгий Гачев (24 марта 2008 года).


red dragon
  • az118

Время и труды Пиамы Павловны Гайденко

Оригинал взят у az118 в Время и труды Пиамы Павловны Гайденко
Вопросы философии

Автор Россиус А.А.
Время и труды Пиамы Павловны Гайденко
05.11.2014 г.



По-настоящему оценить жизненный труд большого мыслителя может только тот, кто сам способен встать вровень с этим человеком. Во всех прочих случаях честнее будет попросту поделиться своими впечатлениями о нем. Так и я постараюсь здесь передать не более чем свои впечатления от личности и некоторых из книг П.П. Гайденко, не претендуя на большее.

Впервые мне довелось услышать, как рассуждает Пиама Павловна, в 1997 г., во время докторской защиты А.А. Столярова. Конечно, прежде того я читал кое-что из написанного ею, и какие-то ее книги меня поражали, как поразил труд о Фихте, совершенно непонятные, темные писания которого, благодаря мастерски избранной исследователем перспективе, вдруг обретали волшебную ясность, стройность и простоту. Другие, как первый том «Эволюции понятия науки», казались добротными, но «обычными» (лишь много позднее я понял, в чем значение этой работы), – но я даже представить себе не мог, как рождаются записанные на страницах этих и других сочинений идеи и аргументы. Докторская диссертация А.А. Столярова была, конечно, явлением экстраординарным: все хорошо знают ее книжную инкарнацию, озаглавленную «Стоя и стоицизм», – первое и единственное пока на русском языке полномасштабное исследование мирового класса по философии стоиков. Приглашение оппонировать автору столь выдающейся работы было для меня, разумеется, весьма почетным, и я постарался в своем отзыве не только отдать должное его трудам, но и проследить, а кое в чем и развить отдельные его аргументы. Я надеялся, что сделал достаточно, чтобы моя рецензия не выглядела слишком бледно рядом с отзывами знаменитых ученых, бывших вместе со мной в списке оппонентов. Но последовавшее опровергло все мои ожидания, причем самым решительным и вдохновляющим образом. Пришел черед выступать Пиаме Павловне; она прочитала хвалебные (вовсе не «дежурные», а очень точные и уместные) формулы, а потом отложила письменный отзыв в сторону и стала свободно размышлять о тех очерченных А.А. Столяровым сторонах стоической этики в их связи со всем совокупным учением школы, которые она нашла особенно привлекательными. Боже мой, как это было великолепно и как недосягаемо: мысль, рождающаяся в эту минуту, но сразу отточенная и законченная, рассуждение не о том, что открыл у стоиков и сформулировал автор диссертации, но исследование тех возможностей, которые философия стоиков, при всей своей систематичности, наметила, но далеко не исчерпала. Эта речь захватила всех присутствующих, а А.А. Столяров сказал мне на ухо слова, которые я не решаюсь повторить вслух, чтобы не смутить Пиаму Павловну, случись ей прочитать то, что я здесь пишу.

[Spoiler (click to open)]Стоики, надо полагать, оказались особенно симпатичны Пиаме Павловне тем, что вполне строгую рациональность почти научного типа они целиком и полностью ставят на службу этики, всегда имеющей в виду возможность практического осуществления своих принципов, иными словами, всегда нацеленной на реальное достижение хорошей жизни. Своеобразие собственной историко-философской позиции позволило ей взглянуть на смещенный у стоиков, по сравнению с установками перипатетической школы, центр тяжести иерархии философского знания в сторону этики как на нечто совершенно естественное, более того, увидеть в такой специфической тенденции благодатную среду для дальнейшего роста и того типа знания, который ныне мы признаем научным. В этом важнейшая черта цикла работ Пиамы Павловны, посвященных исследованию исторических типов рациональности, – тех самых, которые в свое время я наивно считал менее оригинальными, нежели другие ее книги, более популярные среди философов. Редкая интеллектуальная честность ее подхода, непредвзятость и открытость восприятия помогают ей увидеть и показать нам, как много в науке разных эпох и субъективного, и зависящего от иных, внешних по отношению к науке влияний: морали, общефилософских идей, религии; причем все эти элементы воспринимаются научным дискурсом не как нечто инородное, но как органичная часть его самого. На самом деле в анализе научных революций Пиама Павловна действует смелее и идет дальше, чем кто-либо из ее предшественников: мало констатировать сменившуюся научную парадигму, важно понять, как и под воздействием каких причин она сменилась; мало показать, что развитию научного знания служат любые продуктивные идеи, вне зависимости от того, рождены ли они в «правильном» методологическом ключе, – необходимо еще и понять, как и откуда приходят такие идеи, где черпают они свою преобразующую силу. Бессмысленно проецировать на античный метафизический атомизм статус сугубой научности, завоеванный корпускулярной теорией в XIX и XX столетиях, как бессмысленно и подвергать воззрения Джордано Бруно наивно-позитивистской критике, опирающейся на представления, свойственные истории и философии науки той же недавней поры. Атомизм Гоббса имеет едва ли не социальные корни, но историко-научное значение его не делается оттого меньше; инфинитизм Бруно вызван к жизни не недостатками прежних математических моделей, но метафизической несостоятельностью Аристотелевой вселенной, и все же вклад его в подготовку научной революции не меньше, чем математического гелиоцентризма Коперника. В плавильный тигель научного поиска идут любые идеи, способствующие изменению перспективы и открывающие возможность новых точек зрения.

Своего рода «метарациональная» позиция, завоеванная Пиамой Павловной в ее заслуженно почитаемых экзистенциалистских исследованиях, позволяет ей внутри самой истории рациональности видеть то, что остается скрытым или невнятным для других: сколько совершенно инородного, а часто и вполне иррационального сырья бывает переработано на этом извилистом историческом пути, – и если она в конце концов именно рационализму отдает роль главного ценностного стержня европейской мысли в ее историческом развитии, то это не просто гипотеза, но и важное свидетельство. Так глубоко прозревать логику мыслителей минувших эпох доступно лишь тому, кто сам научился мыслить вместе с ними, а для этого нужны не только знания и аналитический талант, но и готовность видеть в каждом из них собеседника. Какова же природа философского темперамента Пиамы Павловны, маны каких философов прошлого покровительствуют ее дарованию?

В обширном эссе, посвященном Пиаме Павловне, И.С. Андреева назвала ее русской Диотимой[1]. Это сравнение не кажется мне удачным. Ведь кто такая Диотима? Это жрица, уже обладающая знанием, носительница готовой мудрости, и она никак годится на роль олицетворения философии. Ее знание – о философах и для философов, самим своим двусоставным именем обреченных на вечный поиск, в котором мы не без основания подозреваем близкого родственника диотимовского Эрота, сына Пороса и Пении, – но сама она к такому поиску не имеет никакого отношения. Именно поэтому она не столько беседует с Сократом, сколько вещает ему, он же лишь внемлет ей, не подвергая мысли, ею высказанные, критической пробе своей диалектики: ибо какой же эленхос приложим к мудрости? Такой являет нам эту Диотиму и ее предполагаемый портрет (как ни удивительно, но у нее, возможно, был живой прообраз): на современном Сократу мантинейском барельефе стоит женщина, держащая в руках печень, – гадалка, пророчица, предсказательница, получающая готовую мудрость от богов; ей нет нужды участвовать в гонке за этим вечно ускользающим от смертного человека зверем. Есть ли хоть что-то от этой Диотимы в Пиаме Павловне Гайденко? Если уж искать параллели в Платоновом «Пире», то не окажется ли из этой пары она похожа скорее на Сократа?

Мы говорили о платоновской, древней Диотиме, но еще хуже дело обстоит с жизнью мантинеянки в позднейшие времена. Тут она бесповоротно превращается в фигуру, существующую лишь как дополнение общества умников-мужчин. Как ни хороша, как ни умна Тарквиния Мольца, но и она, пусть под именем Диотимы, только вдохновляет Франческо Патрици в его «Философии любви», помогая ему своим присутствием, но оставляя ему всю умственную работу. Роль интеллектуальной Музы для мыслителей иного пола отведена и всем другим диотимам – и княгине Амалии Голицыной, ученице и собеседнице Франса Гемстергейза, называвшего себя то Сократом ее, то Диоклом, и Зюзетте Гонтард, вдохновительнице «Гипериона», не говоря уже о множестве самозванных диотим от Ядвиги Лущевской до Лидии Зиновьевой-Аннибал и о неизбежных пародиях вроде Эрмелинды Туцци у Роберта Музиля.

Нет, Диотима никогда не была и не могла быть из числа философов – ни древняя, принадлежащая к иной, нежели они, породе и касте, ни новая, по немощи своей не допущенная к настоящему делу мыслителя. А ведь Пиама Павловна Гайденко – это философ в самом чистом виде, и именно поэтому нам так важно видеть ее пример и пытаться подражать ей. Впрочем, что-то подсказывает мне, что и для самой И.С. Андреевой слово «Диотима» никакого глубокого значения не имеет: она написала так просто для внешнего эффекта, взяв некое древнее женское философское имя, которое у всех на слуху; в действительности же очерк ее о Пиаме Павловне – это сжатое, точное и достоверное изложение содержания трудов последней, «диотимическое» начало в котором никак себя не проявляет.

Из древних философов Пиама Павловна в чем-то похожа на Демокрита, в чем-то – на Аристотеля: ей свойственно то же самое стремление к всеохватности, та же всеядность – и пусть услышит в этом слове оттенок неодобрения тот, кто не чувствует этического императива, направляющего эту жадность знания, у кого не хватает сил признать, что любовь к мудрости – это неизбежно любовь ко всей мудрости, философ же, свою любовь ограничивающий, будет не вполне философом, и что полного знания одинаково не может быть как без постижения природы человека и бога, так и без осмысления проблем оснований науки – «естественной», точной науки.

Таковы ее условные предшественники в греческом мире; никаких женских прототипов в истории философии – по крайней мере античной, – у нее нет. Но из этого следует лишь один вывод: в действие здесь приведены механизмы куда более значительные и могущественные, нежели напрашивающееся примитивное Инь и Ян: когда подлинно свободный интеллект находит себе собеседников в прошлом, между ними устанавливается симпатия, в том античном смысле слова, который обозначает способность разнородных частей мироздания к согласованному действию путем взаимной подстройки, а тем самым открывается и возможность взаимопонимания. Знания, вкус и разборчивость помогают находить и выбирать всякий раз только самых достойных собеседников, а симпатия научает ценить каждого из них самого по себе. Создатели больших исторических полотен, в том числе и историко-философских, часто не умеют сохранить понимание отдельной исторической личности и уважение к ней, принося эти частные отношения в жертву «процессу», тогда как те, кого можно назвать «филологами» среди историков философии, склонны настолько сужать свой горизонт, что от искаженной общей перспективы страдает и самый предмет их сосредоточения. Лишь единицам дано видеть целое и в то же время, посредством симпатии, по-настоящему знать каждого из тех, с кем встречаешься и вступаешь в диалог на долгом историческом пути мысли. Эти редкие люди, рожденные и научившиеся быть собеседниками всех прошлых мыслителей, дают единственное подлинное оправдание истории философии, если она смеет претендовать на ценность, выходящую за рамки антикварного искусства. В этом, надо полагать, и кроется источник фантастической энергии Пиамы Павловны, благодаря которой ей удается, не теряя ни общего тонуса, ни глубины проникновения в предмет, из раза в раз осваивать колоссальные массивы конкретного материала: ей, как, может быть, никому другому в наши дни, знакомо это счастливое чувство разговора с лучшими из бывших когда-либо собеседников, разговора, которого хватит на всю жизнь.

Прекрасный образец такого отношения к мыслителю минувшей эпохи, нежелание закрывать глаза на его индивидуальность и собственную ценность его мысли в угоду историографической конструкции мы находим у Пиамы Павловны во вводной главе ее книги о Фихте. Отказываясь рассматривать Фихте – в традиционном у нас ключе – лишь как предтечу Гегеля, она так мотивирует свой выбор: «Такой подход к изучению немецкого идеализма – помимо обстоятельства, к науке никакого отношения не имеющего, – объясняется укоренившимся представлением о том, как развивается научное знание: господствующая сегодня теория рассматривается как целиком «снимающая» в себе все предшествующие, а потому только и может претендовать на значение истинной. Не говоря уже о том, что философия не может быть без серьезных оговорок отождествлена с наукой, но даже применительно к математическому естествознанию такая точка зрения подвергается сегодня корректировке. Исследования историков науки XX в. показали, что чисто кумулятивистская картина развития научного знания не соответствует действительности. Тем более неправомерно представление о некой «столбовой дороге», по которой идет развитие философской мысли и на которой одно философское учение передает «эстафету» следующему, так что последнее по времени есть и вершина человеческой мудрости. Хотя такое представление, несомненно, льстит самолюбию ныне живущих поколений философов, но оно же составляет источник их духовной ограниченности и теоретических заблуждений». Автор этих слов сразу дает понять, что дело не в простом разногласии со схемой, диктуемой официальной идеологией[2], хотя и о вредоносности назойливой идеологемы никто не забывает. Нет, речь идет именно об историко-философской позиции, в принципе не допускающей возможности ценить участников философского диалога в зависимости от их места в строю, а не по мерке индивидуальных прозрений каждого из них.

Эта позиция имеет глубокую связь с общим пониманием времени, в том числе исторического времени: герои Пиамы Павловны не выдумывают новые теории один по следам другого, они стремятся подойти, каждый по-своему, к истинам, которые больше возможностей одного человека, даже и гения. Как смертные люди они вовлечены в неотвратимый поток времени, направление бега которого обозначено неизвестной, но неизбежной для каждого из нас точкой в недалеком будущем, но как философы они взирают на предмет, положенный вне потока и неуязвимый для него.

В своем стремлении избавиться от наваждения метафизики мыслители XX столетия помещают на место неподвижного античного бытия сущее, становящееся в необратимом времени; тем самым они уничтожают и вечность, гипостазируя время, которое из подвижного образа вечности в чувственном мире превращается в нечто абсолютное. Даже если предположить, что Хайдеггер, рассуждая о том, что в Аристотелевом «теперь», которое сам Стагирит желал понимать лишь как границу между до и после и как некий предел времени, неизбежно присутствует протяженность, стремится не столько упразднить вечность, сколько вернуть движению времени присвоенную ему Платоном цикличность, все равно de facto вечность как способ существования бытия, для которого абсолютная непротяженность и неподвижность были фундаментальными категориями, становится у него невозможна. Но есть, говорит Пиама Павловна, и другая линия мысли, ведущая свое начало непосредственно от Платона и неоплатоников и по-прежнему жизнеспособная. Через Прокла и автора Ареопагитского корпуса, через арабских и еврейских платоников, от Альберта Великого и Мейстера Экхарта платоновскую теорию неподвижной вечности восприняли и современные мыслители, уже сознательно противопоставившие ее экзистенциалистскому учению о времени. Не Аристотелево «теперь» растягивается в протяженное время, но наоборот, наша способность воспринимать «сейчас» объясняется вечностью: говоря словами Пауля Тиллиха, вечное останавливает поток времени для нас – «вечное сейчас» дает нам «временное сейчас». И если мы внемлем изречению Экхарта: вечность это единое мгновение, в котором собрана вся полнота бытия, – мы должны признать, что в нем собрана и вся полнота мудрости. Философ, если угодно, – это для всех других людей посредник между временем и вечностью: земная часть его души подвластна времени, но отточенная поиском божественная часть умеет помнить о вечности и никогда не упускать ее из виду.

Мы живем не в лучшее для философии время, и не в лучшем месте. Но Пиама Павловна видала времена и похуже и всегда без видимого усилия оставалась собой: сама природа ее мысли сообщала ей нерушимый иммунитет к любым внешним для чистой работы разума обстоятельствам. Джордано Бруно говорил: для истинного философа всякая страна – отечество; Пиама Павловна, исследователь и знаток времени, учит нас тому, что к этим словам мы должны добавить: и всякое время – его время.

[1] См.: Андреева И.С. Русская Диотима: Пиама Павловна Гайденко // Андреева И.С. Философы России второй половины XX века: Портреты. М., 2009.

[2] Тем более что, как прекрасно отдает себе отчет Пиама Павловна, этот знакомый всем нам демагогический тип исторических построений родился задолго до исторического материализма. Еще в конце XIX в., угадав в нем характерную черту построений немецких и доморощенных почвенников, высмеивал его в одной из своих рецензий Ф.Ф. Зелинский: «Историю человеческой мысли он представляет себе совершенно на подобие нашего “дедка за репку” и т. д. Схоластика “подготовляет” Лютера, Лютер – Декарта, Декарт (с пропусками) – Канта, Кант – Фихте, Фихте – Гегеля. Но и Гегель несовершенен: он тоже только подготовляет кого-то, но кого – об этом наш автор стыдливо отмалчивается, хотя он и знает это, лукавый человек, лучше чем кто-либо» («Филологическое обозрение» № 8 (1894). Ч. 2. С. 71–72).
  • rimmir

Смерть вольнодумца

                                        - Сократ первый свел философию с небес,
                                           поселил ее в городах, научил и заставил
                                           рассуждать о жизни, правах, добре и зле –
                                              Цицерон, римский оратор и политический
                                              деятель первой половины I в. до нашей эры.


                                         - Послушай, Сократ, не упрямься, выпей
                                           чашу с ядом, по-гречески тебе говорят!
                                              Феликс Кривин, писатель, ХХ век


                                         - Произнесенное слово несет мысль,
                                           побуждает к действию!
                                              Сократ, греческий философ IV век до н.э.


   Грек Сократ стал для многих последующих поколений подлинным воплощением идеала мудреца и философа.
   Несмотря на то, что философ не оставил после себя ни одной рукописной работы, слава о нем распространилась не только в античном мире, но и пережила века.
Collapse )
red dragon
  • az118

Клемме Хайнер Ф. - Опыт рассуждения о Хайдеггере

Оригинал взят у az118 в Клемме Хайнер Ф. - Опыт рассуждения о Хайдеггере
Оригинал взят у az118 в Клемме Хайнер Ф. - Опыт рассуждения о Хайдеггере
Клемме Хайнер Ф.
Несовершеннолетие как программа.
Опыт рассуждения о Хайдеггере и его критике позднего Нового времени


«Кто мыслит, как великий, должен заблуждаться, как заблуждается великий.Collapse )

Collapse ).
Collapse )

Перевод с немецкого и примечания Н.В. Мотрошиловой

___________________________________________________________________
все хороши.

Автор и Мотрошилова, будучи прогресистами, для которых типично для западного сознания ценнен прежде всего субъект-индивид как носитель и потребитель прогресса, в самом деле не понимают, что либерализм, большевизм и нацизм - плоды Нового времени и модерна, т.е. промышленно-городской цивилизации, ибо в традиционной аграрной культуре им нет места.

а Хайдеггер зациклился на отрицании сущностного мышления, ошибочно связав сущность как коституцию сущего с субъектом-индивидом, что впрочем вполне в духе модерна.

но именно сущностное мышление в тишине от суеты сущего выносит смертный приговор субъеккту-индивиду как вырожденцу от нигилизма и его Новому времени и прогрессу

red dragon
  • az118

Критический анализ философских основ фашизма

В последнее время нарастает интенсивность философских исследований фашизма. Возможно, это связано не только с развитием неофашизма в западном мире, но и с появлением предпосылок фашизма в бывших соцстранах, России. Возникает необходимость более глубоко, чем раньше исследовать данное не только социальное, но и духовное явление. Ведь, чтобы управлять социальными процессами, нужно понять, как возникают они и как связаны с духовными процессами, культурой.

Существует мнение, что именно итальянский, классический фашизм является эталоном, раскрывающим идею фашизма в чистом виде. Идею фашизма разрабатывал неогегельянец, основатель и главный представитель философии «чистого актуализма» Джованни Джентиле (1875-1944). Ей он посвятил свою работу «Философские основы фашизма», опубликованную в 1928 году. Истоки философии фашизма Д. Джентиле лежат в его актуалистическом идеализме.

Как известно, в 1925 году Д. Джентиле принимал участие в составлении Манифеста фашистской интеллигенции (в дальнейшем Манифест), в котором в концентрированном виде выражена суть и философия итальянского фашизма. В Манифесте пишется, что фашизм – есть и новое движение, и древнее движение Итальянского Духа, глубоко укоренённое в истории Итальянского Народа. Его истоки уходят к 1919-му году, когда группа людей, вернувшихся из окопов и полных решимости противостоять преобладавшей тогда социал-демократической политике, сплотились вокруг Бенито Муссолини. Фашизм с самого начала, был движением политическим и нравственным. Его политика – это, своего рода, школа самоотречения, где индивидуальное приносится в жертву Идее. Идее, которая есть Отечество, идеал, осуществляемый в Истории, историко-цивилизационная Традиция. Но эта Традиция не остаётся в прошлом мёртвым воспоминанием, следовательно, Традиция эта является Миссией. Отечество Фашиста – есть Отечество, обитающее и действующее во всякой гражданской личности. Это Отечество освящает обычаи и институты, действующие в Цивилизации, в Традиции меняющейся и непреходящей. Оно учит подчинять частное-внешнее универсальному и бессмертному. Дело не в том, чтобы сосчитать и взвесить каждую личность, а в том, чтобы увидеть ценность Идеи, подобно всякой верной и живой идее, питаемой собственною силою и созданной не людьми, но для людей.

В «Философских основах фашизма» Д. Джентиле дальше развивает Идею фашизма. Он пишет, что активным фактором всегда являлась персонифицированная идея – определённая единоличная или групповая воля. Несомненно то, что современная Италия рождением своим обязана работе немногих. Иначе и быть не могло. Всегда немногие представляют самосознание и волю эпохи и определяют её историю; поскольку они сознают те силы, которыми располагают и посредством их приводят в действие единственную, по-настоящему активную и плодотворную силу – свою собственную волю. Под волей понимается «духовная энергия, которая движет мир и есть сознание бесконечности духа, имманентного Я».Д. Джентиле утверждает, что нет ничего мыслимого вне нашей мысли, а в мысли нет толку, если она уже не выражена в акции. Актуализм заставляет совпадать дух с мыслью; толкует мысль как ту субстанцию, которая работает актуально и которая вся в самом акте мышления. Акт, который реализует наше духовное бытие как единственное бытие, о котором можно конкретно говорить. В этом акте состоит наша человечность. Благодаря ему каждый из нас может назвать себя человеком и почувствовать ответственность за ту свою природу, которая, ставя его в центр мира, где он является изначальным принципом всего, вменяет ему долг делать себя все больше человеком, все больше потенцируя этот принцип, который есть мысль - и поэтому доктрина и воля. Поэтому в доктрине фашизма Б. Муссолини фашизм есть одновременно действие и мысль: действие, которому присуща доктрина, и доктрина, которая, возникнув на основе данной системы исторических сил, включается в последнюю и затем действует в качестве внутренней силы.

[ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ...]

В цирке

Лао Цзы. Дао дэ Цзин

Если не почитать мудрецов , то не будет смуты в народе .

  • byacs

Ленин как блогер.

Читая Ленина, уже давно пришел к выводу, что он "ошибся" родиться со временем, а может и с местом.

Вот, например, родись он году в 1970 в США - был бы студенческим бунтарем, борцом за права негров, женщин, индейцев, геев, боролся бы за мир и т.д. и т.п. К концу 1990-х он бы остепенился, завел бы семью, выращивал бы на своем ранчо кукурузу и подсолнечник, может быть его бы избрали в конгресс штата Оклахома:), был бы адвокатом, писал бы в фейсбук, твиттер и в местную газету и т.п.

Вот собственно об этом и речь, думаю, что Ильич, если бы не был популярным блогером, то уж троллем он был бы первоклассным!

Вот, пример:

ЗАМЕЧАНИЯ НА КНИГЕ А. РЕЯ «СОВРЕМЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ»

(кто такой Рей - может узнать из Вики каждый)

Вот г. Рей писал:

Collapse )

Опрос: Можно ли распространить философию Канта на межгосударственные отношения?

Чтобы не пугались (философия Канта ну очень большая) речь вот о чём. По Канту личность только тогда может быть личностью, когда обладает нравственным императивом, то есть поступает нравственно во всех случаях и бескорыстно. "Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне". То есть особь поступающая иначе по большому счёту человеком считаться не может, это человекообразное животное. Так вот, часто страны сравнивают с людьми и отношения между странами с отношениями между людьми. Так вот можно ли в таком случае, государство поступающее безнравственно в отношении и своих жителей и других стран, государством не считать, и соответствующим образом с ним поступать? Правда если так посчитать, может оказаться что государства на земле можно будет пересчитать на пальцах одной руки (и большой вопрос, государство ли то образование, в котором мы живём). А вытекающее следствие? Да простое следствие. К бандитским образованиям имеющим форму государства допустимо применять любые меры воздействия. Самое смешное, если принять точку зрения на государство марксистов, то любое государство в смысле Маркса (аппарат принуждения эксплуататоров над эксплуатируемыми) государством в смысле Канта считаться не будет.

Памятник Иммануилу Канту в КалининградеCollapse )
пикассуха
  • salatau

Да здравствует Всемирный день философии!

день философии

19 ноября (дата для 2015 года)


Всемирный день философии (World Philosophy Day) проводится в третий четверг ноября с 2002 года по регламенту ЮНЕСКО (UNESCO General Conference).

Идея учреждения Всемирного дня философии заключается в том, чтобы найти общую платформу обсуждения происходящих в обществе глобальных социокультурных преобразований, приобщить людей к философскому наследию, приоткрыть сферу обыденного мышления для новых идей и стимулировать публичные дебаты мыслителей и гражданского общества по поводу вызовов, встающих сегодня перед обществом. Множество мыслителей утверждали, что суть философии заключается в удивлении.

И в самом деле, философия рождается из природного устремления человеческих существ интересоваться собой и миром, в котором они живут. В качестве рефлексии и любви к мудрости, философия учит нас мыслить о мысли, исследовать фундаментальные истины, выверять посылки и строить собственные выводы.

В течение веков в различных культурах философия рождала концепции, идеи и труды по обоснованному анализу и закладывала основу критическому, независимому и творческому мышлению. Сегодня День философии отмечается более чем в 70 странах-членах ЮНЕСКО во всем мире, в России — с 2003 года.

В этот День, который каждый год посвящен определенной теме, Collapse )

           Поздравляю!

Сегодня – 19 ноября "Всемирный день философии!"

Любой повод хорош, чтобы вспомнить друг о друге и пожелать друг другу счастья.

Так пусть же таким поводом станет "Всемирный день философии"!

Более того!

Пусть этот "Всемирный день философии" станет первым по-настоящему счастливым днем в сплошной череде счастливых дней!

И пусть эта череда будет действительно сплошной, без прорех и перерывов.

Желаю счастья!

Вам и себе, всем и каждому, всем вместе и каждому в отдельности!

Счастья огромного, непрерывного, круглосуточного, всесезонного и круглогодичного!

Ура!

Да здравствует "Всемирный день философии"!

Источник: © Calend.ru

NIE SPOCCZNIEMY!





Nie utulony w piersi żal,
bo za jedną siną dalą — druga dal…
Nie spoczniemy,
nim dojdziemy,
nim zajdziemy
w siódmy las,
więc po drodze,
więc po drodze
zaśpiewajmy
chociaż raz!

Nie nasycony w sercu głód,
bo za jednym nocnym chłodem — drugi chłód…
Nie spoczniemy,
nim dojdziemy,
nim zajdziemy
w siódmy las,
więc po drodze,
więc po drodze
zaśpiewajmy
jeszcze raz!

Nie wytańczony wybrzmi bal,
bo za jedną siną dalą — druga dal…
Nie uleczony uśnie ból,
za pikowym czarnym królem — drugi król…

Nie pocieszony mija czas,
bo za jednym czarnym asem — drugi as…
Nie spoczniemy,
nim dojdziemy,
nim zajdziemy
w siódmy las,
więc po drodze,
więc po drodze
zaśpiewajmy
jeszcze raz!

Czy warto było kochać nas?
Może warto, lecz tą kartą źle grał czas…
Nie spoczniemy,
nim dojdziemy,
nim zajdziemy
w siódmy las,
więc po drodze,
więc po drodze
zaśpiewajmy jeszcze raz!


Безмерна на душе печаль,
ведь за каждой синей далью — снова даль.
За горою
за седьмою
лес листвою
манит нас;
нет покою
нам с тобою,
так споём
хотя бы раз.

Безмолвный мучит нас вопрос,
ведь за холодом последует мороз.
За горою
за седьмою
лес листвою
манит нас;
нет покою
нам с тобою,
так споём же
ещё раз.

Без танцев бал пройдёт — а жаль,
ведь за каждой синей далью — снова даль.
Без исцеленья схлынет боль;
за пиковым королём — опять король.

Без сна идёт за часом час;
за тузом — туза другого чёрный глаз.
За горою
за седьмою
лес листвою
манит нас;
нет покою
нам с тобою,
так споём же
ещё раз.

Любовь придёт к тебе подчас,
но порою за игрою молвишь: «Пас».
За горою
за седьмою
лес листвою
манит нас;
нет покою
нам с тобою,
так споём же ещё раз.